Дмитрий Гаврилов 
Проклятая реликвия

Гаврилов Дмитрий
Проклятая реликвия

Дмитрий ГАВРИЛОВ
ПРОКЛЯТАЯ РЕЛИКВИЯ
Большой, черный в сгустившихся сумерках, лохматый пес злобно рычал, время от времени пытаясь нырнуть под слишком низкую для него плиту лоджии первого этажа. Ответом страшилищу был яростный кошачий крик.  Я посветил фонарем в сторону пса, он даже глазом не повел, и упрямо стремился разделаться с противником.  ‑ Пошла прочь, тварь! ‑ крикнул я, поднимая длинную суковатую палку, благо, что вчера в очередной раз порезали под окнами тополя.  ‑ Гррр! Рррр!  Тогда я вытянул кошмарного зверя по спине, со всего размаха ‑ он был уверен, что этого не произойдет. Я узнал псину ‑ звали его Монах, пес обретался при церкви Фрола и Лавра, что стояла через дорогу. Хозяева вряд ли позволяли себе такое...  Монах взревел, отпрыгнул в сторону, угрожающе залаял на меня. Я пошел на пса, примериваясь для второго удара по морде. Он не доставил мне такой радости и умчался в темноту.  ‑ Барсик! Маленький мой котенок! Иди сюда! ‑ позвал я, нагнувшись и посветив под плиту.  Луч скользнул по усатой окровавленной кошачьей морде. Да, это был он. Барсик полусидел, полулежал, выставив перед собой одну лапу, нелепо подобрав вторую. Кот зажмурил глаз, второй был давно закрыт и сочился то ли слезой, то ли кровью.  ‑ "Просто, наши глаза становятся влажными,"‑ вспомнил я фразу из одного недавно прочитанного рассказа.  За шесть лет Барсик лишь единожды падал с балкона, еще котенком, но ему тогда повезло. Во‑первых, четвертый этаж, во‑вторых ‑ на траву. В этот раз он сорвался почти ночью, угодив на асфальт новенькой автостоянки. Тяжелому коту опаснее падать, но выручил пушистый хвост.  Заработавшись за компьютером, я слишком поздно сообразил, что с моим мохнатым любимцем стряслась беда.  По счастью рядом нашлась и сложенная картонная коробка, на какой ныне спят бомжи. Я кое‑как подсунул ее под кота, выволок из‑под плиты, вот так на картоне, поднял над землей и осторожно понес домой. Звереныш застонал, как могут стонать разве что мужчины, теряя близкого человека. Потом он потянулся ко мне, но обессиленный уронил морду, лишь дышал тяжело и хрипел, хлюпая кровавыми пузырями из уцелевшей ноздри.  Собак он ненавидел, как и я, и мог дать сдачи любой соседской, встретив шавку на этаже. Но шок после падения, и кошачья удача, повернувшаяся к нему спиной ‑ Монах редко забредал в наш двор ‑ сделали свое черное дело...  Осторожно уложив раненого зверя на пол, я зажег свет. Он тут же попытался встать, но повалился, наступив на отбитые лапы, пострадали и передняя, и задняя.  ‑ Лежи! Лежи маленький! Тихо! ‑ я провел по нему рукой, окровавив пальцы о влажный мех.  После того, как меня пару раз послали в "Службе спасения": "Какой идиот звонит в час ночи! Что? Кот? У нас людей некогда спасать..." ‑ я бросил телефонную трубку.  Обработав раны на теле перекисью ‑ кот лежал неподвижно ‑ я соорудил из верблюжьего одеяла подстилку и перетащил на нее кота, холодного, как труп. Потом, сообразив, что на мой диван, случись что, зверю не вскарабкаться, я постелил себе на полу и лег рядом с ним бок о бок.  Старинные накомодные часы пробили два раза.  Так я лежал до самого утра, не смыкая глаз, боясь ненароком придавить раненного.
* * *
Я лежал и вспоминал год за годом все, случившееся здесь, в этой проклятой квартире, в которой каждый обречен на одиночество и откуда каждый обречен уходить.  Здесь жил еще мой дед, широкой души человек. Встретив войну под Сталинградом молоденьким двадцатилетним лейтенантом особого подразделения при ПВО, он прошагал до Потсдама. Вся его семья погибла во время той Великой, теперь уже далекой, войны, и никакие нынешние компенсации не вернут нам умерших и павших родичей.  Будь прокляты эти фашистские гады!  Впрочем, ворвавшись в Германию, наши не стали церемониться, и многие отыгрались по святому правилу ‑ око за око. Дед рассказывал, каких усилий стоило политработникам унять праведный гнев русских солдат.  Среди трофейного ливонского барахла, что потекло на базары, да на рынки медленно оживающих городов России, попадалось всякое. Ему приглянулись накомодные часы с боем, и дед, судя по всему, возил их с собой из города в город.  А скитаться пришлось немало. После войны, после службы на Западной Украине уже в звании майора, дед участвовал в перевозках наших первых ядерных боезарядов и присутствовал при их испытаниях. Защиты, понятно, никакой тогда не предусматривалось. Ученые только щупали это направление. В результате ‑ кости в прах, рот полный протезов и миеломная болезнь. Отставка, вернее, переход на более спокойную работу. Секретное предприятие в центре Москвы, где он, уже полковник, по роду службы сумел вычислить и обезвредить американского разведчика. Тогда‑то, точно в награду на верную службу Отечеству, он и получил эту квартиру, оформленную, впрочем, через более мирную работу жены.  Жена старого вояки, моя бабушка, была моложе его года на два и происходила из польской семьи. После разгрома, учиненного Пилсудским доблестной Красной Армии, им удалось перебраться в Минск, а оттуда и в Москву, возможно, не без помощи самого Дзержинского. Как бы там ни было, в 37‑ом прадед получил десять лет без права переписки, и, как потом оказалось, умер в лагерях четыре года спустя...  Война, строительство оборонительных рубежей, дежурство на крышах, послевоенная разруха и голод. Первый брак, развод, смерть десятилетней дочери...  С дедом встретились они поздно, жили душа в душу. Я часто бывал у них и хорошо помню эту замечательную пару, чем‑то похожую на семейный образ, созданный Мироновой и Менакером. Особенно отчетливо помню последние годы, когда дед установил‑таки на комоде трофейные часы, доселе хранившиеся неизвестно где, они били через каждый час, то встречая перезвоном в дверях, то аккомпанируя стуку трамваев за сумеречным окном. Трамваям, неспешно скользящим по засыпающей старой Москве.  На новую квартиру переехали втроем, третьей была небольшая белая болонка Липси, коротавшая со стариками второй десяток лет. Вскоре она умерла, доставив неимоверную печаль своим хозяевам.  Следом несчастье настигло и бабушку, крепко перенервничав на работе, и это тоже как‑то было связано с треклятой квартирой, якобы вне очереди... и все такое... Она получила инсульт. Дед выхаживал ее, как мог, постепенно вернулась речь и память. Словом, он сумел за год поставить жену на ноги.  В тот холодный ноябрьский вечер они пришли в гости к моим родителям, сидели за праздничным столом, дед рассказывал одну из многих послевоенных историй, типа того, как певца Лешенко взял Смерш в Бесарабии... Он много разного знал, мой дед, а о многом помалкивал.  Внезапно дед схватился за грудь и стал заваливаться на бок, его подхватили:  ‑ Уберите детей! ‑ это были его последние слова.  Лифт не работал. Санитары тащили носилки с шестого этажа. Он умер в пятьдесят шесть, не приходя в сознание.  Бабушка осталась одна, потянулись дни, полные одиночества. Затеяли ремонт ‑ тяжко, когда каждая маленькая вещица в доме напоминает тебе о нем, ушедшем безвозвратно в никуда. Квартира несколько преобразилась, а часы снова убрали. Может, просто, со смертью деда, когда механизм перестали регулярно заводить, в них что‑то сломалось, или бабушка, став набожной и суеверной, углядела в них нечистое...  За днями прошли месяцы, за ними и годы. Никакая живность в квартире не могла протянуть сколь‑нибудь долго. Из цветов сумели остаться только кактусы. Чтобы развеять смертный покой пустых комнат мы подарили бабушке канарейку ‑ тщетно. Переезжать или разменивать жилплощадь не желала, а завещала её мне, и навещать себя подолгу позволяла разве что старшей сестре. Вместе они прожили не более полугода.  Умирала она долго и мучительно, кожа сходила лоскутьями, ступни гноились. Ужасная смерть. И как себе такое представлю ‑ нет, друзья, лучше мгновенный исход. Никому не пожелаю таких мучений.  Я въехал в новые владения, как в музей. Мне долго не хотелось что‑то здесь переставлять, но, в конечном счете, это было сделано. С трепетом я достал пыльные трофейные часы с антресолей и установил на прежнее место. В бесчисленных баночках и ящичках запасливого деда обнаружился и ключ. Я завел уставший от безделья механизм, и дрогнули стрелки. Часы били полночь.  Вскоре я женился, еще через год родился сын. Жена долго не хотела возвращаться в дом вместе с маленьким и первые три месяца после родов прожила у своей матери. Наконец, она переехала.  Часы пели громко и звонко, и чтобы не будить малыша мы решили не взводить "бой".  С тех пор жизнь пошла наперекосяк, жена старалась вырваться за пределы "душных" для нее стен, я пытался ее вернуть, она использовала любой предлог... И кто знает, долго бы продолжались эти препирательства, если бы однажды осенью в коляску к сыну не запрыгнул бы очаровательный пушистый котенок с кисточками на кончиках ушей.  Поняв, что это кот, а не кошка, первой моей мыслью было сдать зверя в рыбный магазин. Сын был еще слишком мал, а жена столь придирчиво относилась к сильным запахам... Сказано ‑ сделано. На другой же день я отнес приемыша на другую сторону Садового кольца и сдал с рук на руки знакомой продавщице из мясо‑молочного. Им как раз требовался ночной сторож.  Прознав о моем злодейском поступке, жена обиделась, никакие увещевания, что кот будет метить всех и вся, а у нас не первый этаж, не помогали.  Сказать по правде, я тоже немало переживал за котенка, и как‑то вечером ноги сами понесли меня к магазину, где зверь отбывал ссылку. Мы столкнулись с Барсиком нос к носу в подземном переходе, каждый из нас прошел ровно половину пути. С тех пор кот обосновался в моем доме. И первое, что он сделал ‑ вскарабкавшись на комод совершенно непостижимым для меня образом, котенок постарался когтистой лапкой выломать стрелки у дедушкиного трофея.  Получив промеж ушей, Барсик своих попыток не оставил, и в один прекрасный день ему удалось остановить стрелки у неумолимого времени.  Отношения в семье вроде бы совсем наладились, ничто не предвещало скорого разрыва.  Раз, вернувшись с работы весьма поздно, я застал в квартире старинного, еще со школьной скамьи, друга своей жены. Ну, есть такой отвратительный образчик литераторов и критиков, писанный еще Булгаковым. Так вот это чисто про него. Уже с порога, открыв дверь ключом, чтобы не будить сына, я заметил что‑то неладное, кот не выбежал меня встречать. И еще часы, проклятые часы, я только теперь начинаю это понимать, целый год простоявшие, как во сне, пели, били, звенели победную песнь.  ‑ Барсик! Барсик!  ‑ Ой, я, кажется, окно забыла закрыть, ‑ сказала жена невинным голоском. Кстати, познакомься...  ‑ Мы знакомы, ‑ холодно заметил я и вышел вон.  Барсика я нашел под окном, жмурившись, он лежал себе в травке, словно и не было никакого падения, а так, вышел погулять. На радостях бы и жить, не тужить.  Но одна нелепая случайность следовала за другой. Жена стала удивительно набожной, жгла по квартире свечи, один раз чуть не спалила ‑ удалось накрыть "очаг возгорания" одеялом. То тут, то там были расставлены маленькие иконы и крестики с распятым. Втайне от меня она крестила и сына... А когда продала задним числом обручальные кольца, между прочим по меркам специалиста с техническим образованием я зарабатывал неплохо, это стало последней каплей.  Развелись, сын уехал с ней. В доме снова опустело, и если бы не кот, провожающий меня на работу и встречающий вечером ‑ хвост трубой, я бы начал потихоньку сходить с ума.  Теперь уходил он, а я оставался...
* * *
‑ Во как люди разбогатели, ‑ услышал я за спиной. ‑ Экую красивую старину, да на помойку! ‑ возмущался кто‑то с явным намерением услышать мой ответ.  Я ничего не ответил, и даже не обернулся, шагая прочь. Я выбросил проклятую реликвию на свалку вместе с ее историей.  ‑ К тебе обращаюсь, парень! Ломать ‑ не строить! Мне бы отдал, а зачем уродовать‑то?  Монтировка приятно холодила ладонь. Теперь мы сквитались.  ‑ Ну, ничего! Подклеим, подточим! Вот люди разбогатели?!  Говорят, что у кошки ‑ девять жизней. Теперь ‑ шесть.  И у меня осталась всего лишь половина. Но ведь и её можно, пока еще можно, с кем‑то разделить?
30.08.2001